МАША ЦИГАЛЬ: «МОИ ИЗБРАННИКИ ЧАСТО ПРИВОДИЛИ МАМУ В ЗАМЕШАТЕЛЬСТВО…»


МАША ЦИГАЛЬ

МАША ЦИГАЛЬ

Год назад я чувствовала себя выжатой как лимон. Старые друзья казались чужими, мне было очень одиноко. Я сидела дома и не знала, кому позвонить. И вдруг вспомнила о старом приятеле Никите, с которым познакомилась больше десяти лет назад. Набрала его номер, мы встретились, и нас мощной волной потянуло друг к другу. С тех пор прошел почти год, и все это время мы вместе. Нам снятся одинаковые сны, одни и те же мысли приходят в голову, и даже разговариваем мы с одинаковой интонацией. Маша Цигаль: «Мои избранники часто приводили маму в замешательство…»- Маша, про ваше детство ходят легенды. Каким вы его помните?

— У меня было очень разное детство. По маминой линии — настоящая богемная семья. Дедушка, известный живописец Макс Бирштейн, чьи работы висят в Третьяковке и Русском музее, обожал китч. Он собирал гипсовые кошки-копилки по всему свету, но самые классные и самые пошлые экземпляры были русские. Еще дом был полон статуэток украинских грудастых «Венер». Однако моими любимыми были банки из увеличительного стекла, в которых плавали парафиновые кувшинки и лебеди. На Первое мая мы с Максом (бабушек и дедушек я всегда называла по именам) отправлялись к Московскому зоопарку, ничем не выделяясь в возбужденной толпе. Дети, подпрыгивая от счастья, шли смотреть на зверей в клетках (меня же после первого и единственного посещения этого животного ада всю ночь мучили кошмарные сны). Мы же шли к цыганкам покупать чудеса — ядовитого цвета леденцы на палочках, бумажные цветы, керамических обезьянок в юбочках из кроличьего меха и с трясущимися лапками на резинках, мячики из фольги.

Дома нас ждала бабушка, Нина Ватолина. В тридцатые-сороковые годы она была одной из самых востребованных художниц. Ее знаменитый плакат «Не болтай!» пережил все эпохи: его и сегодня можно увидеть во многих кабинетах, например, у олигархов. Она искренне верила в социализм и очень тяжело переживала крушение иллюзий. Отнесла на помойку всю советскую агитку, что была в доме, и занялась искусствоведением. Удивительная женщина — казалось, что время ее не трогает: до последнего дня жизни она считала, что появиться на улице без красной помады на губах — все равно что выйти голой. Бабушка имела прекрасную осанку, она умерла в восемьдесят семь лет, так и не увидев ни одного седого волоса на своей гладко зачесанной голове.

Я до сих пор помню запах нашей дачи в Тарусе — огромного старорежимного дома из бруса, окна выложены разноцветными стеклышками, печка, которую расписывала маленькой девочкой мама. На стенах — портреты друзей семьи: Грабаря, Осмёркина, Дейнеки. Мы с бабушкой сидим под сливовым деревом, и она читает мне Диккенса — его собрание сочинений было моими первыми книжками. О том, кто такие Маршак и Барто, я узнала много позже, в школе. Учительница сделала вывод, что у ребенка — задержка развития, и пристыдила перед классом. Зато «Евгения Онегина» я выучила наизусть раньше, чем научилась читать.

На праздники Макс надевал старинный цилиндр, обожженной пробкой рисовал себе усики и устраивал викторины. Призами были произведения искусства: дедушкины эскизы, старинные игрушки и для разнообразия — современные безделушки, календарики с подмигивающими красотками.

По папиной линии — совсем другая семья. Дедушка, Владимир Цигаль, был президентом Академии художеств. С ним мы ходили в Кремль — не на экскурсию, разумеется, а на приемы. Первый раз он взял меня с собой, когда ему вручали медаль за мемориал «Памятник десантникам на Малой Земле». Брежнев вцепился в дедушку и так страстно его целовал, что я не на шутку испугалась, как бы он не задохнулся. Потом мы отправились на банкет в Грановитую палату. К нам один за другим подходили какие-то люди, пожимали дедушке руку и с умилением гладили меня по голове. А мне очень хотелось есть, но разговаривать с набитым ртом, как постоянно повторяла бабушка, было неприлично. Когда мы вернулись домой, я бросилась к холодильнику. Потом дома часто со смехом вспоминали, как Маша вернулась с кремлевского приема голодной.

Дедушка был обласкан властью. Он с благодарностью вспоминал, как его памятник генералу Карбышеву, установленный на месте концлагеря в Австрии, защищала Фурцева. Комитет ветеранов войны резко возражал против «обнаженного» Карбышева, требовал его обязательно «одеть». Во что? В арестантскую полосатую робу? Екатерина Алексеевна приехала к дедушке в мастерскую, осмотрела скульптуру и с ходу отмела все возражения.

Часть лета я проводила на роскошной даче в Абрамцеве. Это был апофеоз советского благосостояния: огромный участок, шикарные мебельные гарнитуры. На даче у мамы почти каждый вечер устраивались вечеринки художников и послов, на даче у папы — приемы художественной номенклатуры. Анатолий Папанов, который часто гостил в Абрамцеве, приносил мне в подарок сувенирные тульские пряники и говорил со своей неподражаемой интонацией: «Ну, Маша, погоди!» Это привилегия маленьких детей: ничего не знать о положении и статусе гостей и веселиться с ними от души.

— Сколько вам было лет, когда родители разошлись?

— Три года. Папа, скульптор Александр Цигаль, ушел в другую семью. Когда я стала старше, мне порой так хотелось, чтобы он был рядом! Думала: вот бы здорово с ним сейчас посоветоваться. Но мы даже по телефону не созванивались. Несколько лет назад я поняла: нельзя разрывать связь с родным отцом, это кармически неправильно. Мы наладили отношения, и, кажется, сейчас что-то складывается.

— Интересно, как девочка из богемной семьи чувствовала себя вне дома?

— Как на другой планете. Когда я приходила в гости к одноклассникам, казалось ужасным, что надо надевать заношенные тапочки в цветочек. Увидев впервые двухэтажную детскую кроватку, я замерла как вкопанная. У меня ведь детской, как таковой, не было вообще. Дома всегда гости, шумные веселые компании, мою маму, художницу Анну Бирштейн, называли королевой андеграунда восьмидесятых. Я могла лечь спать когда захочу и где захочу. Могла уйти ночевать к подруге, и этого никто не заметил бы. Мне до сих пор смешно, когда просят не шуметь, потому что «спят дети».

Я обожала тусоваться с мамиными друзьями — Таней Назаренко, Наташей Нестеровой, Леней Бажановым.

Мужчины падали передо мной, маленькой девочкой, на колени и целовали руки.

Но надо сказать, что при всей свободе отношений я была довольно стеснительной особой. Дочь лучшей подруги моей бабушки была замужем за Михаилом Швыдким, и мы часто ходили к ним в гости. Как-то их сын смутил меня до смерти, сообщив, что сфотографировал на инфракрасную пленку.

Мама обожала наряжаться. Помню, она надела платье из носовых платков, и мы пошли гулять по улице Горького. Прохожие вздыхали нам вслед: «Бедный, бедный ребенок…»

— Как же этот «бедный» ребенок пережил коллективное детство в саду и школе?

— С невероятным трудом. В детском саду я впервые испытала острое чувство зависти: у девочек были вязаные шапки, которые венчал круглый значок с цыпленком или брошка с камнем, а мне мама такую шапку не покупала. Воспитательница относилась ко мне с унизительной опекой, считая не совсем нормальной девочкой. Я, например, всегда просила, чтобы мне на утренниках давали роль Бабы-Яги, потому что она была, по моему мнению, единственной «вольной птицей» в русском фольклоре.

Школу (а меня отдали в элитную английскую на Кутузовском проспекте) я люто ненавидела. Там учились внуки Брежнева, дети министров… О чем с ними разговаривать? Я не понимала анекдотов про Штирлица, так как не знала, что это за персонаж. У нас ведь дома не было телевизора. Несколько лет назад в клубе «Кино» я познакомилась с его хозяином, Димой Харатьяном, и была потрясена: «Неужели это тот самый гардемарин, голубая мечта моих одноклассниц?» Первый телевизор мы купили, когда заболела бабушка. Но Нина сказала, что телевизор портит ее чувство цвета. Пришлось поменять его на черно-белый…

Мой дневник мама садилась проверять с полным бокалом шампанского в руке. Перевернув первую страницу, делала глоток и говорила: «Ну ладно, Маш, мне это неинтересно». Расписывалась за нее я сама.

Маша Цигаль: «Мои избранники часто приводили маму в замешательство…»Мама ложилась спать под утро, и в школу я собиралась самостоятельно. Иногда меня ждала записка на кастрюле: «Я каша, съешь меня». Чаще ни каши, ни записок не было. С едой у нас в доме сложились особые отношения. Нина Ватолина категорически не признавала ничего нарезанного и мелко накрошенного. Радостей советского застолья, вроде селедки под шубой или винегрета, мы были лишены. Дедушка покупал на Центральном рынке овощи и фрукты, бабушка делала из них натюрморты и выкладывала на стол. Оранжевые перцы и хурма — мои самые любимые до сих пор. Если появлялся торт, о том, что «девочка съест все кремовые розочки сверху», и речи быть не могло: девочка ела нормальный кусок, как все. Зато в гостях у папы, наоборот, считали, что маленьким полагается все самое вкусное. Однажды меня на «скорой» увезли в Морозовскую больницу, после того как я съела трехлитровую банку варенья из грецких орехов.

— Неужели не возникало ли соблазна попробовать чего-нибудь покрепче варенья?

— В детстве навязчивого желания выпить и покурить я не испытывала. Дома было полно любой выпивки, повсюду валялись блоки «Мальборо». Напилась я единственный раз в жизни. С подружкой мы пробовали что-то сладкое и разноцветное из красивых бутылок, позже выяснилось, что это ликеры. Когда пришли родители, мы валялись на полу. Взрослые долго смеялись и ругать нас не стали.

Школа наша носила имя маршала Жукова. В определенный день, очевидно, день его рождения, детей собирали в актовом зале на встречу с шофером великого полководца. Каждый год он слово в слово повторял один и тот же зазубренный текст про своего начальника. Шофер явно начинал отмечать праздник еще с утра, поэтому то и дело сбивался и начинал рассказ сначала. Я даже не пыталась делать вид, что мне интересно. Правда, как воспитанная девочка, сидела и молчала. Но, наверное, все было написано у меня на лице: маму непрерывно вызывали в школу. Когда она наконец приходила и спрашивала, что такого страшного натворила ее дочь, учителя отвечали: «Ничего. Но так посмотрела!»

— А по успеваемости претензии к вам были?

— По алгебре и прочим точным предметам я училась очень плохо, десять лет меня преследовала фраза: «Одна двойка на два класса!» Первые уроки я проводила в кинотеатре «Октябрь». Около Бородинской панорамы покупала кулек пончиков и отправлялась на утренний сеанс.

— Неужели ни одного светлого воспоминания о школьной жизни?

— Единственное, что мне нравилось в школе, это коричневая форма: короткая юбка, воротничок-стойка, фартучек, белые гольфы — очень сексуально. Октябрятскую звездочку и пионерский галстук я не носила — не из принципиальных соображений, просто считала, что они не гармонируют с нарядом. Когда форму отменили, я переоделась в черные легинсы и ботинки «доктор Мартине». В то время мне почему-то казалось, что у меня чересчур цветущий вид, и я замазывала губы тональной пудрой, выбеливала лицо, облачалась во все черное и в таком виде ходила на уроки. С лучшей подругой, дочкой большого начальника из Торговой палаты, у нас было негласное соревнование под девизом «кто сделает хуже». Как-то из пионерского лагеря она вернулась с двумя дырками в каждом ухе. Вариантов не было, и я проколола обыкновенной швейной иглой по три дырки, приняв для храбрости стакан «Хеннесси».

— В друзья вы выбирали худших из лучших?

— Я заметила: чем более «крутые» у человека родители, чем выше должность они занимают, тем сильнее желание их детей жить другой жизнью. Моими ближайшими приятелями были два мальчика — сын посла в европейской стране и внук заместителя министра внутренних дел. Как-то мы, болтаясь по Москве, обнаружили на католическим храме объявление о паломнической поездке в Польшу к Папе Римскому. Затея показалась любопытной. В назначенный день мы пришли на вокзал с легкими рюкзачками. По прибытии в Польшу выяснилось, что паломничество состоит в том, чтобы пешком идти многие километры, нести церковные знамена и петь святые песни. Прошагав километров двадцать, оказались на месте стоянки, где нам выдали по одному хот-догу и уложили спать в многоместной палатке в чистом поле среди озверевших комаров. Утром мы с друзьями приняли решение продолжить паломничество по собственному маршруту. На встречу к Папе Римскому, а главное, к организаторам, у которых были обратные билеты в Москву, мы прибыли автостопом.

С другими друзьями, детьми писательской элиты, мы регулярно устраивали спиритические сеансы под музыку Виктора Цоя или «Металлику» и вызывали дух Пушкина.

Кстати, о том, что представляет собой советская эстрада, я в то время толком не знала. С творчеством Аллы Пугачевой познакомилась только в конце 80-х и при весьма странных обстоятельствах. В очередном заброшенном ДК на окраине Москвы открылся гей-клуб, и мы с друзьями, совершенно нормальными в плане сексуальной ориентации, отправились туда на вечеринку. Однополые пары, нежно обнявшись, кружились в танце под песню «Любовь, похожая на сон». Песня заканчивалась, танцующие требовали повторить, и диджей вкрадчивым голосом объявлял ее снова и снова.

Накануне окончания школы нам торжественно сообщили, что аттестаты выдадут только на выпускном вечере. А на выпускной вечер пустят только в том случае, если ребенок принесет с собой «еду на всех». Мама предложила купить ящик дорогого красного вина или, на худой конец, отдать деньгами, но учительница строго ее осекла, предупредив, что еда должна быть приготовлена собственноручно. Короче, на выпускной вечер я явилась в готическом наряде и с эмалированным ведром лобио.

— Вы закончили школу, и началась новая жизнь…

— Окончание школы совпало с рассветом перестройки. Уже многое было разрешено, например, приехать на вступительный экзамен в белых шортах и коротенькой маечке. А многое еще нельзя — например, не принять «по блату» эту девочку в шортах. В Строгановском институте я была лучшая ученица на курсе по живописи и худшая по поведению. Руководитель курса часто повторяла: «Цель моей жизни — выгнать тебя из института». Я недоумевала: неужели взрослая женщина, мать троих детей, живущая в коммуналке, не может найти себе более достойную цель в жизни? Например, переехать в отдельную квартиру. Надо сказать, что цели своей она достигла. Я училась на отделении «Художественное оформление стекла». Уже сама аббревиатура «ХОС» казалась мне скучной. В Москве тем временем началась удивительная жизнь. На Тишинском рынке собирался весь цвет столицы — молодые художники, коллекционеры. Петлюра открыл свой сквот на Петровском бульваре. Внучка Клавдии Шульженко Инна «зажигала» на Тверском. Гремели клубные вечеринки, и я по­нимала: мое место именно там. А у нас в «Строгановке» по-прежнему советское болотце: не так оделась, не так посмотрела, почему краски такие яркие, ну и так далее… Когда на третьем курсе встал вопрос об отчислении и бабушка сказала: «Маша, твой ректор наш хороший друг» (у бабушки все первые люди были лучшими друзьями), я попросила ее никуда не ходить — учиться дальше мне не хотелось. Перспектива провести остаток жизни на заводе в Гусь-Хрустальном меня не возбуждала. Бабушка плакала, а мама в отличие от нее лишь заметила: «Удивительно, что ты так долго там продержалась».

— Чем же вы занялись на свободе?

— Творчеством. Нет, серьезно. Я подружилась с нынешним королем авангарда Андреем Бартеневым: увидела его перфоманс в Доме художника и попросилась в помощники. В студии на Таганке целое лето с помощью клея «Момент» мастерила фантастические многометровые объекты для его движущихся инсталляций.

Хотелось самой делать что-то великое, но я не понимала еще, что именно. Кроме того, не было денег. В это время все вокруг создавали арт-объекты из подручных материалов. Я пошла к подруге моих родителей Свете Виккерс, хозяйке первого московского клуба «Эрмитаж». Она дала денег, посоветовала купить золотых и серебряных фломастеров, пофантазировать и… сделать показ у нее в клубе. Тогда все решалось как-то очень запросто.

Маша Цигаль: «Мои избранники часто приводили маму в замешательство…»Я в то время жила с одним диджеем, и дома у нас валялась куча пластинок. И вот я решила переплавить винил. Запах в квартире стоял чудовищный, плиту потом пришлось выкинуть, но результат того стоил: после показа коллекции «Будем как солнце», где черные трико моделей украшали конструкции из переплавленного винила, обо мне написали на первой полосе газеты «Коммерсантъ». В 1995 году это означало «проснуться знаменитой». Через месяц на «Ассамблее неукрощенной моды» в Риге первую премию мне вручил сам Пако Рабанн. Я решила продолжать что-то плавить, на сей раз оргстекло. За показ в ночном клубе такой авангардной коллекции получала тысячу долларов в карман. Безумное было время!

Вокруг появлялось что-то похожее на шоу-бизнес, снимались первые клипы. Я работала стилистом: одевала людей в их собственные наряды и получала за это сумасшедшие деньги. Познакомилась с Егором Кончаловским, Гришей Константинопольским, Федей Бондарчуком. Мы собирались дома у Богдана Титомира — он был магнитом «золотой молодежи». Двадцать четыре часа в сутки торчали на пушистых мягких диванах, пили коктейли и общались.

— Почему же вы решили распрощаться с веселой московской жизнью и уехать в Англию?

— При ближайшем рассмотрении блестящая жизнь имела мрачноватый оттенок. Я стала замечать, что вдруг в никуда исчезают люди. Наркотики оказались сильнее многих. Я поняла: надо сваливать.

Когда подала документы в Британский совет на получение гранта, в моем портфолио лежала куча хвалебных отзывов в прессе, всяческие дипломы и награды, меня дважды признавали лучшим дизайнером года. В совете удивились: «Вам-то зачем уезжать?» Я настаивала, говорила, что хочу учиться и готова буквально на все. В результате получила грант на образование и второй, королевский, на учебники, после чего поступила в Лондонский университет моды, на факультет fashion-маркетинга.

Студенческое общежитие, занятия с утра до ночи, денег не хватало даже на метро. Русских рядом почти нет, тогда и подумать было нельзя, что через несколько лет Лондон станет филиалом Москвы. У меня «на крайний случай» имелся телефон Эндрю Логана, короля английского авангарда. Я долго собиралась с духом, а потом, замирая от волнения в телефонной будке, набрала номер и передала привет от Андрея Бартенева. Эндрю, несмотря на свой звездный статус, без всякого снобизма встретился со мной и устроил ассистенткой к Сандре Роуз, одной из самых ярких и влиятельных персонажей лондонского модного мира. Такая нестареющая женщина с розовыми волосами. В компании с Вивьен Вествуд они ввели в моду панк и до сих пор остаются ему верны. Несколько студентов, в том числе и я, жили в ее роскошном розовом доме с розовыми стенами. Сейчас она открыла там музей британских дизайнеров. Заниматься приходилось всем — факсы отправлять, раздевать и одевать манекены, на кухне прибираться. Никого не волновало, как ты себя чувствуешь и во сколько закончил работу. Вставали мы строго в семь утра, а ложились… Иногда поспать вообще не удавалось. Часто я засыпала под раскроечным столом, укрываясь рулонами ткани, чтобы не замерзнуть. Денег мне не платили. На обед и ужин — холодная брокколи со спагетти. При этом я вспоминаю о месяцах жизни у Сандры как о самых лучших в своей жизни. В ее доме я познакомилась с обладателем самой тонкой талии в мире, мистером Перлом. Он считается лучшим специалистом по корсетам и сам уже семь лет живет в корсете, не снимая его почти никогда. Ему я ассистировала на заключительном шоу Тьерри Мюглера.

В тот же год я выиграла конкурс компании «Смирнофф», получила большой бюджет и сделала коллекцию из телесной кожи и замши с красными бисерными разрезами. Показ проходил на альтернативной неделе моды в Лондоне, пресса была в восторге. Сразу после этого мне сделали предложение, о котором можно было только мечтать, — я, русский модельер, стала стилистом самого известного английского танцевального клуба «Ministry of sound». Это был настоящий успех. На его гребне я и вернулась в Москву.

— Как встретил вас родной город? С непривычки не чувствовали себя здесь чужой?

— За два года лондонской жизни голова у меня встала на место. Я поняла, что жизнь модельера отнюдь не сплошной гламур. Это каждодневная пахота и нервы. Еще Лондон научил меня одеваться. Я и до этого не особенно тяготела к дорогим бутиковым шмоткам, носила вместо платьев винтажные ночные рубашки с кедами на тринадцатисантиметровой платформе, и люди на улице смотрели на меня с плохо скрываемым ужасом.

В Лондоне выйти в свет в дорогущих нарядах из последней коллекции Versace, нацепив на себя золото, с сумкой Prada в руке и на шпильках Dolce & Gabbana считается верхом бескультурья. «Буржуазна» — самое страшное оскорбление для англичанки. Я наблюдала, как одна моя русская знакомая собиралась на вечеринку. Накануне она купила новую сумку Hermes и пребывала в полном отчаянии: явиться с новой вещью — значит выставить напоказ свое нуворишество. Что она только с этой сумкой не делала: прыгала на ней, мяла ее, била…

Когда я вернулась в Москву, оказалось, что город и жизнь в нем очень изменились. Мои прежние друзья-приятели перестали круглосуточно тусоваться и всерьез занялись бизнесом. Я стала делать одежду, адекватную этому динамичному городу.

Маша Цигаль: «Мои избранники часто приводили маму в замешательство…»- Вы дружите со звездами, которые участвуют в ваших показах?

— Со многими. Мне первой из русских дизайнеров пришла в голову идея вывести на подиум звезд. Пионером стала Лика Стар. С Децлом мы вместе придумали модели маечек и толстовок с вышитыми золотом марихуановыми листочками. Потом в офис звонили заказчики и просили «два комплекта с пальмовыми листьями». Еще мы очень подружились с виджеем «Муз — Т В » Авророй. Два года назад, будучи на восьмом месяце беременности, она открывала мой показ. Я, пока работала над коллекцией, жутко нервничала, похудела с сорока восьми до сорока одного килограмма. Аврора с большущим животом ходила рядом и меня успокаивала.

У меня на подиум выходили Дима Билан, Катя Лель, девочки из «Тату» и ребята из «Б — 2». Однажды вместе с «Тату» мы отправились в Лондон, чтобы вдохновиться и придумать наряды для их концертов. Лена приболела и осталась в отеле, а мы с Юлей решили поболтаться по городу. Сели выпить пива на открытой террасе паба и вдруг видим — к нам бежит толпа подростков. Щелкают фотоаппаратами, достают из сумочек какие-то блокнотики и суют мне с просьбой дать автограф. Честно скажу, такой популярности я не ожидала. Оказалось, английские фанаты просто перепутали меня с Леной…

— Не устаете от блеска звезд вокруг? Как выглядит ваша квартира, где вы можете наконец побыть одна?

— Сейчас в моей новой квартире закончился ремонт. Это нормальная квартира для троих — меня, Никиты и маленького. В прежней постоянно происходили какие-то катаклизмы, и я регулярно меняла интерьер. Как-то превратила дом в девичью келью: всюду висели белые кружевные занавески, на полочках — графинчики для наливок, постель устлана белоснежным покрывалом с ришелье. Все было настоящим — я разыскивала эти штучки на блошиных рынках и в галерее «Роза Азора» у маминой подруги Лены Языковой. Даже варенье и соленые огурцы покупала у бабушек в далеких деревнях. Но однажды пьяный сосед с верхнего этажа уснул в ванне и затопил всю мою красоту. Это был в прямом смысле знак свыше. Я полностью поменяла интерьер, но его тоже постигла печальная участь. Помню, иду по Садовому кольцу и вижу, как одна за другой мимо проносятся пожарные машины. Думаю с печалью: «У кого-то пожар». Оказалось — у меня, я забыла выключить утюг. Огонь, вода, медные трубы — слишком много всего было в той квартире. Для семейной жизни она не приспособлена.

— У вас было много романов?

— Мне всегда нравились мальчики с художественным мировосприятием, экзальтированные и непредсказуемые. Иногда по возвращении домой я обнаруживала в квартире целые инсталляции: всюду горят свечи, пол усыпан лепестками цветов, в вазах плавают оранжевые апельсины и красные яблоки, а посреди этого великолепия сидит поклонник и ждет меня. Были и другие неожиданности. Как-то утром мой друг признался мне в любви, сказав, что и подумать не мог, что будет кого-то любить так сильно. Потом сложил в целлофановый пакет свои вещи, какие-то мои маечки и сказал, что пойдет домой постирать (у меня как раз сломалась стиральная машина). Ушел… и больше не вернулся.

Сейчас мне кажется, что женщина имеет право быть слабой. Меня просто бесит, когда слышу от мужчины фразу: «Возьми себя в руки!» Это он должен взять меня в свои сильные, крепкие, надежные руки!

— Рядом с вами наконец появился такой человек. Вы сразу поверили в любовь или, как взрослая девушка, некоторое время сомневались?

— Вообще-то мы воспринимаем любовь как дар свыше, тем более что она так быстро материализовалась в нашего ребенка. Однажды я снималась в студии у Никиты для какого-то журнала. Мы валяли дурака и фотографировались целующимися в его постели. Но тогда это была всего лишь игра…

Никита каждый день дарит мне розы. Они стоят долго, бывает, по две недели, и не вянут. Чудеса какие-то! Мы каждый день друг другу в любви признаемся. А кто сказал первый, даже не помню…

— Мама ваш выбор одобрила?

— Никита ей очень понравился, хотя, как правило, мои избранники приводили ее в замешательство. Никита другой, он консервативный в хорошем смысле этого слова. Я сняла пирсинг с языка, потому что ему неудобно было со мной целоваться, и еще он хотел, чтобы я стала более женственной. Ради кого-то другого я на такое не пошла бы… Девочки мечтают о свадебном платье, о малыше… Эти нормальные девичьи фантазии раньше у меня полностью отсутствовали. Я мечтала о другом. Но благодаря Никите мое восприятие мира изменилось. Пропало желание сходить в клуб, выпить вина с друзьями.

— Вы сторонница отношений, которые держатся на любви? Или подкрепленных еще и отметкой об официальной регистрации брака?

— Моя мама прожила с близким человеком тринадцать лет и только недавно вышла замуж. Причем вовсе не потому, что им нужен был штамп в паспорте, просто захотелось красивого праздника. А нам с Никитой хочется обвенчаться. Кстати, предложение он мне сделал еще до беременности. Но сначала нам нужно определиться со своими конфессиями…

Источник: Караван историй

Реклама

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s